А.А. Лазаревич КОММУНИКАТИВНЫЙ СТАТУС ЗНАНИЯ КАК УСЛОВИЕ ПРЕОДОЛЕНИЯ КОНФЛИКТА В СОВРЕМЕННОЙ ЭПИСТЕМОЛОГИИ

21.06.2017

КОММУНИКАТИВНЫЙ СТАТУС ЗНАНИЯ КАК УСЛОВИЕ ПРЕОДОЛЕНИЯ КОНФЛИКТА В СОВРЕМЕННОЙ ЭПИСТЕМОЛОГИИ

 

А.А. Лазаревич (Минск)

№ 1 / 2015 С. 28- 39                     УДК165 + 316.485.6 + 316.77

 

Каждая эпоха имеет свою культурно-историческую спецификацию, выра­жающуюся в определенном отношении к прошлому, настоящему и будущему. Известно, что прошлое создает предпосылки настоящего, настоящее — буду­щего. Таков закон развития. В спокойно эволюционирующих обществах про­шлое медленно «инкорпорируется» в настоящее и в синтезе новых признаков воспроизводит себя в будущем. Будущее в такой последовательности эволю­ционных начал всегда содержит элементы предсказуемости и прогнозируе­мости.

Современное состояние социума отличается заметной неустойчивостью по причине быстротечности событий, интенсивного характера перемен, воз­никновения совершенно новых, нередко хаотичных и конфликтных, связей и отношений. Интенсивная динамика социальных изменений основывается, в том числе, и на разрыве закономерной взаимообусловленности событий, что характерно для ситуаций искусственного комбинирования нового вне его «произрастания» из прошлого и вне оценки возможностей разворачивания в будущем.

Человек не способен сегодня в полной мере усвоить наследие прошло­го. Он находится под ударом обрушивающейся на него новой информации, с трудом используя лишь маленькую ее часть, и в этом смысле проявляя ин­дифферентные связи с окружающей его социальной реальностью, включая и отношения между людьми. Все это приводит к тому, что знания человека об окружающих его природных и социальных процессах, нарастая лавиноо­бразно, быстро устаревают, т.к. в момент использования этих знаний и полу­чения выводов картина мира уже совершенно другая и нередко не отражает действительности. Одна из причин конфликтности современных социальных и научных практик заключается именно в этом. Человек отстает от социально-технологического развития человечества, что в определенной мере напоминает известную проблему отчуждения че­ловека, поставленную девятнадцатым веком, и проблему утраты реальности, поставленную веком двадцатым. В этом смысле марксизм, экзистенциализм, постмодернизм в сущности решают одну и ту же проблему — растущую дис­пропорцию между человеком и человечеством, индивидом и видом, которая формируется в одном случае как «отчуждение», в другом — как «некомму­никабельность», в третьем — как «гибель реального». Реальность не просто «гибнет», она исчезает вместе с человеческими традициями и опытом, заменя­ясь множеством мнимых, мистических, виртуальных и других произвольных и не верифицируемых моделей бытия, которые, в силу обозначенных выше посылок, естественно, не могут укладываться в традиционные и закономер­ные системы отношений прошлого, настоящего и будущего.

Противоречивость эпистемологических моделей и подходов к оценке со­временной социально-культурной ситуации показывает лишь ее кризисное состояние. В первую очередь кризис затрагивает самого человека, его духов­но-культурные, интеллектуально-мировоззренческие, рационально-смысло­вые основы. Все это осуществляется в условиях невиданного роста информа­ции, циркулирующей в обществе. Сегодня без преувеличения можно говорить об информационном взрыве в истории человечества, изменяющем его среду обитания и образ жизни. Новые потоки информации и знаний, развитие мо­бильных систем связи и телекоммуникационных технологий влекут за собой глубокие социальные изменения, формируют новый тип сознания, меняют лексику, модифицируют вербальные средства общения.

Отличительной чертой современного социума является объективное уси­ление его коммуникативных связей и отношений. Коммуникативная интен­ция выступает при этом неотъемлемым условием развития общественно-по­литических, социально-экономических и духовно-культурных процессов. Вне этого начала, фактически, невозможна выработка эффективных программ и стратегий цивилизационного развития, основывающихся на учете интересов, целей, позиций, взглядов, как отдельных социальных групп, общественно-по­литических движений, так и сообществ в целом.

В связи с этим, важной и необходимой является разработка теории и ме­тодологии современной социальной коммуникации как способа обоснова­ния и рационально-культурной «регламентации» общественных отношений, основу которых составляют информация и знания. Именно поэтому совре­менное общество все чаще и называют обществом, основанным на знании. Коммуникативный статус знаний объективно определяется их верифициру­емостью и, в этом смысле, истинностью, с одной стороны, и процедурами востребованного использования в системе социальных связей и отношений, с другой стороны. Природа и конструктивный характер социальной коммуни­кации вытекают из потребности в знаниях и раскрываются, в первую очередь, через фундаментальную характеристику этого феномена, связанную с проце­дурами понимания.

Во многом обесцененные коммуникативные практики оказались сегодня нуждающимися в когнитивных смыслах и эпистемологическом обосновании. Все это, тем более, важно на фоне обозначившейся тенденции роста искус­ственных коммуникативных сред, глобализации техногенеза, также разруша­ющих представление о человекомерности социотехнических систем и объ­ектов. Возможно, в этих условиях и возникла необходимость в отражении состояния динамики общества через обращение к локальным — конкретным и предметным — социальным взаимодействиям и условиям их образования, какими могут быть различные, в первую очередь бесконфликтные, формы со­циальной коммуникации, основанные на знании и понимании.

Знание — это индивидуальный феномен. Но парадокс состоит в том, что на сугубо индивидуальном уровне оно никак не проявляется и требует, поэтому, либо индивидуально-предметной (субъект-объектной), либо индивидуально- субъектной (субъект-субъектной) дискурсивности. Дискурсивность в данном случае — это то, что позволяет оценить знание как знание, проявиться ему в системе определенных норм, эталонов, социокультурных практик, условно­стей, символов и т.п. Это близко к тому, что Н. Элиас показал на следующем примере: «Представим себе… группу танцующих, — пишет он. — Подумаем о придворных танцах, менуэтах и кадрилях, или о крестьянских танцах. Все шаги и поклоны, все жесты и движения, которые здесь производит отдельный танцующий, полностью согласованы с другими танцорами и танцовщицами. Если каждый из танцующих индивидов рассматривался бы сам по себе, то не­возможно было бы понять смысл и функции его движений» [7, с. 36]. Иначе говоря, сущность знания, его праксеологические аспекты раскрываются в си­стеме реальных человеческих связей и отношений, которые и отражаются содержанием понятия социальной коммуникации.

Знание всегда выполняло важные социальные функции. Трудно себе пред­ставить ситуацию, в которой нивелировалось бы значение знания, его норма­тивно-методологическая и социально-практическая функции. Это особенно показательно сегодня, в век перехода к интеллектуальным, культурно-обра­зовательным приоритетам, инновационному развитию, определяющим облик нового социального устройства и идеалы прогресса. По-прежнему можно ут­верждать, что многовековые тенденции осмысления феномена знания не ис­черпали себя. Более того, их современное продолжение сопряжено с поста­новкой дополнительных проблем, выявлением новой специфики, доминиро­ванием, к сожалению, неутешительного дисбаланса в возникновении вопро­сов и получении ответов на них. Все это связано, как ни странно, с достаточно активным развитием философского знания, когнитивных наук, специальных медико-биологических дисциплин, направляющих свои познавательные ин­тересы в глубины и тайны человеческой природы.

Эпистемологическая проблематика имеет давнюю традицию, можно сказать с той поры, когда стало формироваться философское мышление. Достаточно вспомнить творчество Платона, центральной темой которого выступает поня­тие знания. Этому понятию он посвятил еще и специальный диалог, где идет разговор о знании между умудренным Сократом и совсем еще молодым чело­веком по имени Теэтет. Все доводы и сомнения Платона в отношении того, что на самом деле есть знание, в той или иной форме возникают в последующей многовековой истории философской мысли. «Уже в рамках классической эпи­стемологии Нового времени, едва успевшей зафиксировать особенности свое­го предмета, — пишет И. Т. Касавин, — возникали трудности с определением понятия «знание». Можно ли, следуя традиционной логике, считать знанием лишь выраженные в языке суждения, подлежащие бинарной истинностной оценке? Являются ли формой знания нравственная норма, художественный образ, религиозный символ, философская проблема? Прав ли был Аристотель, фактически видевший познавательное содержание не только в том, что имено­валось «эпистеме» (научное знание в современном понимании), но и в таких феноменах, как вера, мнение, нравственное суждение, повседневный опыт? Заслуживает ли названия «знание» опровергнутая научная теория, на опреде­ленном этапе истории признания заблуждением? Наконец, как быть с неосоз­наваемым (и бессознательным) содержанием человеческих представлений, с познавательными предпосылками, герменевтическими «предрассудками», с так называемым неявным знанием (М. Полани), с мыслительными навыка­ми, с кантовскими априорными формами? В ХХ в. эти вопросы обрели свою остроту в связи с кросскультурными исследованиями и анализом первобытно­го сознания (К. Леви-Строс; Э. Эванс-Причард), с проблемой демаркации нау­ки и метафизики в философии науки (К. Поппер), с дискуссией о соотношении науки и идеологии в социологии науки (К. Манхайм), с противостоянием «двух культур» — естественнонаучного и социально-гуманитарного знания с кон­тркультурными идеями «наукизации мистики» и «мистизации науки», с ис­следованием возникновения науки и проблемой рациональности» [3, с. 26].

Трудно что-либо добавить к столь обильной количественной и содержа­тельной вопросительности в отношении феномена знания. В XVI в. Ф. Бэкон рассмотрел факторы знания: четыре идола, по его мнению, терзают ум — идо­лы рода, пещеры, рынка, театра, т. е. примерно — общество, личность, об­щий язык и манера выражаться, философская система, среда, привычка. Кант писал о естествознании; Гегель о развертывании в истории высшей истины, связи знания и сознания; Маркс и Энгельс — о природе идеологии в обще­стве, формах знания и сознания, их социально-объективной обусловленно­сти. В списке готовивших социологию знания О. Бауэр, А. Бергсон, М. Вебер, В. Дильтей, Э. Дюркгейм, Г. Зиммель, В. Зомбарт, Д. Лукач и др.

Современная эпистемологическая литература акцентирует внимание на проблемах истинности знания и познания, знания научного и ненаучного, знания теоретического и эмпирического, обыденного и умозрительного, свя­зи знания с познанием, мышлением, отражением, опытом, информацией, чув­ственной и интуитивной сферой и т. д. Ясно одно: следует различать предмет­ную репрезентативность, и в этом смысле содержательность знания, и то, что нередко называется рефлексией над знанием. По этому поводу образно выска­зался Н. Ф. Овчинников, сравнив знание с «двухэтажной постройкой». На пер­вом этаже знание обращено к внешнему миру — либо к природе, либо к соци­альным структурам. На втором этаже оно как бы поднимается над самим собою; оно обращено к самому себе, само себя превращает в предмет исследования. «Описывая первые шаги на втором этаже воображаемого строения, — замечает Н. Ф. Овчинников, — можно сказать еще и так: мы встречаемся с эпистемологи­ческой темнотой… А порою мы не в состоянии подниматься так высоко в эпи­стемологическую темноту, иначе говоря, в неясную еще нам общую теорию знания, в особенности знания научного. Однако в конечном счете приходится утверждать, что структура знания такова, что без эпистемологического света на втором этаже невозможно движение и на первом этаже, то есть немыслимо исследование мира природы и познание социальных отношений. Внутренне присущее человеку стремление к познанию вынуждает собирать все свои ин­теллектуальные ресурсы, чтобы «повесить лампочку» на втором этаже, с тем чтобы высветить насущные проблемы познания мира» [5, с. 83].

Классические определения знания как «субъективного образа объективно­го мира», как «отражения объективной реальности» оказываются совместимы с кантовским пониманием знания как «единства рассудка и чувственности» или аналитическим определением данного феномена как «оправданного убеждения» (А. Айер). «Подобного рода определения, — пишет И. Т. Каса­вин, — базируются на онтологических постулатах, относящих знание к ре­альности, или методологических максимах, задающих тип обоснования. Они же в свою очередь являются элементами философских концепций, определя­ющих нормативные критерии отграничения знания от того, что им не являет­ся» [3, с. 33–34].

И. Т. Касавин обращает внимание на весьма важную и трудную задачу, возникшую в современной философской эпистемологии — расстаться с де­маркационным подходом, т. е. взглядом на знание как на то, что предполагает жесткое противопоставление (конфликт) науки и иных форм познавательной деятельности. В основание неклассической теории познания, по его мнению, предстоит положить типологический подход к знанию. Это будет наиболее обоснованным шагом с методологической точки зрения, поскольку избавит от необходимости поиска общего определения знания [3, с. 27].

Действительно, выработка универсальной дефиниции знания, чаще всего строящейся на его научных формах, значительно сужает рамки индивидуаль­ных возможностей человека, поскольку нивелирует в системе его интеллек­туальной культуры другие формы и типы эпистемологической обусловлен­ности поведений и действий. Следует согласиться с тем, что знание — это комплексный феномен, сопряженный со всеми возможными познавательными практиками человека, состояниями его чувственно-сознательной сферы и ве­рифицируемый нормами социальной приемлемости. Такой подход не противо­речит позиции Витгенштейна, который, подводя итог многовековой дискуссии о знании, заметил: «Не существует строгого употребления слова «знание», но мы можем формулировать несколько таковых, каждое из которых более или менее согласуется со способами его употребления в реальной жизни» [10, р. 27].

Способы «употребления знания в реальной жизни» и указание И. Т. Ка­савина на необходимость типологического подхода к знанию — вещи близ­кие по смыслу, но не тождественные. Типологический подход снимает задачу поиска общей, универсальной дефиниции знания по причине ее непродук­тивности в многообразных конкретных ситуациях духовно-предметного ос­воения мира. Этот подход определяется, скорее, идеалами дифференциации знания и лежит в плоскости философской рефлексии. Замечание же Витген­штейна относительно различных способов употребления знания в реальной жизни связано с интегральными онтологическими процедурами обоснования знания, т. е. с так называемым «первым этажом» в вышеприведенной цита­те Н. Ф. Овчинникова. Что же касается рефлексии над знанием, т. е. «второ­го этажа», то она, естественно, существует, хотя в связи с этим и не лишено смысла сомнение немецкого философа В. Хёсле, который, анализируя воззре­ния Декарта, замечает, что «он открыто оспаривает возможность того, чтобы акт мысли был предметом другого акта мысли, следовательно, знанием о зна­нии» [6, с. 19].

Действительно, трудно представить, что возможны и допустимы про­цедуры осмысления и восприятия собственных знаний. Последние, как из­вестно, содержательно связаны с познанными явлениями, которые не только не входят в структуру наличного знания, но и объективно противопоставлены ему. Поэтому даже в случае, когда мы пытаемся рефлексировать собственные знания, речь все равно идет о возможности их опосредованного проявления в системах внешних, по отношению к процедурам рефлексии, связей и отно­шений. Основной «инструмент» рефлексии — это сознание человека. Но если при этом согласиться с мнением Гегеля, многие вопросы относительно реф­лексии над знанием снимаются. Гегель, в частности, отмечал: «Сознание есть собственно знание о каком-либо предмете… Сознание не просто знание, а определенное отношение через знание к предмету» [2, с. 80]. Эпистемоло­гическая определенность и бесконфликтность коммуникативного процесса определяются, естественно, продуктивностью знания и способами его деко­дирования в определенной социокультурной среде.

Коммуникативная эпистемология становится ведущим познавательным принципом так называемой постнеклассической науки. Если для классической науки характерна была ориентация на автономную истину, эксплицируемую в системе субъект-объектных отношений, для неклассической науки важ­но было отказаться от прямолинейного онтологизма, независимости объекта от средств познания и абсолютной истины, то для постнеклассической науки наиболее ценным достижением выступает предпринятая в ней попытка соеди­нения объективного мира и мира субъективного. Последний включает в себя не просто субъекта-исследователя, субъекта-наблюдателя, но социально-куль­турного субъекта с миром его предпочтений, ценностей, смыслов, моральных норм, профессиональных качеств, гражданской ответственности и т. п. Про­цесс познания и его результаты (знание, истина) в данном случае обусловле­ны достаточно обширной сетью социально-коммуникативных практик, опосредованных всей системой культуры и перспективными задачами развития человечества. Иначе говоря, истина перестает быть результатом и смыслом только, скажем, научной деятельности и соответствующей коммуникации. Ее содержание и ценность становятся зависимы от более широкой системы социальных связей и отношений. Предельно общая схема этих отношений может быть продемонстрирована на примере так называемой «второй и тре­тьей подсистем социума» (В. С. Степин). «Вторая подсистема — это много­образие человеческих отношений: бытие человека в социальных коллективах, больших и малых социальных группах, образующих макро- и микрострукту­ру общества… Третья подсистема — это культура, наличие в обществе как целостном социальном организме сложно организованной совокупности ин­формационных кодов, хранящих и транслирующих надбиологические про­граммы человеческой жизнедеятельности» [1].

Это вместе с тем не значит, что собственно научный (классический) идеал истины теряет свое значение. Просто контекст его понимания и соответствен­но императивы знания формируются в социально значимых системах генера­ции и трансляции информации, включая и ее научные формы. Сегодня модель социальной значимости задается трансформацией индустриального общества в постиндустриальное, ставящей под сомнение базисные ценности техноген­ной цивилизации, которой, как отмечает В. С. Степин, «предшествовали две мутации традиционных культур. Это культура античного полиса и культура европейского христианского средневековья. Грандиозный синтез их дости­жений в эпоху Возрождения, Реформации и Просвещения сформировал ядро системы ценностей, на которых основана техногенная цивилизация. Фунда­ментальным процессом ее развития стал технико-технологический прогресс. Часто на протяжении жизни одного поколения он радикально меняет пред­метную среду, в которой живет человек, а вместе с тем — тип социальных коммуникаций…» [1].

Собственно говоря, индустриальные формы социализации научного зна­ния и лежат в основе многих издержек техногенной цивилизации, приведших человечество к ряду глобальных проблем — экологическому кризису, антро­пологическому кризису, гонке вооружений и изобретению все новых средств массового уничтожения людей и др.

В рамках постиндустриальных трансформаций общества наука все чаще имеет дело со сложными, «человекоразмерными» (В. С. Степин) системами. Наряду с типами таких систем (биосфера как глобальная экосистема, биогео­ценозы, различные промышленные и социальные объекты) отличительной особенностью постиндустриализма является формирование абсолютно новых типов человекоразмерных систем, например таких, как системы «человек — компьютер», «компьютерные сети», «телекоммуникационные сети», социо-робототехнические системы и т. п. «…В стратегиях деятельности со сложны­ми, человекоразмерными системами возникает новый тип интеграции истины и нравственности, целерационального и ценностно-рационального действия. Научное познание и технологическая деятельность с такими системами пред­полагают учет целого спектра возможных траекторий развития системы в точ­ках бифуркации. Реальное воздействие на нее с целью познания или техноло­гического изменения всегда сталкивается с проблемой выбора определенного сценария развития из множества возможных сценариев. И ориентирами в этом выборе служат не только знания, но и нравственные принципы, налагающие запреты на опасные для человека способы экспериментирования с системой и ее преобразования» [1].

Особенности включения человекоразмерных объектов в систему постин­дустриальной коммуникации обусловлены тем, что традиционная структура таких объектов значительно трансформируется. Обычно она включает в себя следующие элементы: человек — техническое устройство — природная сре­да — социокультурная среда. Постиндустриальные сценарии развития затра­гивают и изменяют фактически все элементы сложных саморазвивающихся систем. Наибольшей трансформации подвержены социальный (человек, куль­тура) и технический компоненты этих систем. В отличие от громоздких тех­нических объектов индустриальной эпохи современная техника, во-первых, минимизируется, функционально не упрощаясь при этом, во-вторых, она ин­теллектуализируется, принимая на себя все больше и больше функций при­нятия решений и управления. Формально-логический контекст функциониро­вания знания в таких системах пока кардинально отличается от классических версий его генерации и трансляции в классических системах социальной ком­муникации, связанных с вышерассмотренными процедурами понимания и смыслополагания. Если же рассматривать достаточно актуальный для совре­менности «человеко-компьютерный симбиоз», то здесь вообще трудно про­вести различие между собственно человеческим и собственно техническим. Но проблема не столько в этом, сколько в формирующейся в условиях станов­ления информационного общества тенденции, если не нивелирования, то, по крайней мере, своеобразной «машинизации», «технизации» мыслительных и креативно-смысловых функций человека. Речь идет, во-первых, о том, что в условиях интенсивного роста информации сознание человека не в состоя­нии продуктивно, а нередко и адекватно ее использовать, во-вторых, и, мо­жет быть, вследствие этого, процедуры личностного понимания и создания индивидуальных эпистемологических смыслов (знания) активно заменяются формальной (бессмысленной) трансляцией информации в сетях социальной коммуникации. То есть, технологии современного информационного обще­ства существенно повлияли на экспоненциальный рост числа коммуникаций, креативно-эпистемологическая составляющая которых заметно снизилась.

Вспомним структурную «композицию» феномена коммуникации. Услов­но ее можно представить в виде сообщения (послания), интерпретации (вос­приятия, понимания) и трансляции (передачи). Сообщение — это своего рода «вещь», передаваемый «продукт» информационного содержания; интерпре­тация — это «мысль», конституируемое знание; трансляция — это лишь опе­рация передачи, основанная на соответствующих технологиях. Противоречи­вость современного коммуникационного процесса состоит в том, что именно трансляция, основанная на технологических новациях, начинает определять его сущность и вектор развития. Спонтанность, непредсказуемость и кон­фликтность — вот результат подобных коммуникативных практик, лишенных императивов смысла и понимания.

В истории развития человеческого общества доминирующую роль играл процесс производства и накопления знаний. Именно на этой основе были соз­даны те концептуальные модели объяснения реальности, которые с неболь­шими изменениями дошли до нашего времени и по-прежнему играют опреде­ляющую роль в процессе систематизации объективной информации об окру­жающем мире. Принципиальное отличие современной эпохи заключается в ином — сейчас неизмеримо больше коммуникаций, строящихся в основном на процедурах передачи информации. Тиражирование, но не создание интел­лектуального продукта, передача сведений о нем посредством печатных из­даний, телеграфа, радио, телевидения, лекций и семинаров в рамках системы образования, а теперь еще и сети Интернет — вот что коренным образом отли­чает современное общество и выступает условием деперсонификации знаний. И за словом «знание» сегодня все чаще скрывается понятие «информация» как необязательно рефлексируемое человеческим сознанием (пониманием) сообщение, передаваемое (принимаемое) с помощью технологий социальной коммуникации. Отсюда парадокс: более информированный человек сегод­ня — это не тот, кто обладает большим объемом знаний, а тот, кто участвует в большем числе коммуникаций. Особенность этих коммуникаций такова, что их информационная основа эпистемологически бессодержательна и не пред­метна. Информация в структуре подобных социальных коммуникаций выпол­няет всего лишь операциональные функции.

«В организованном подобным образом информационном потоке, — пи­шет Д. В. Кузнецов, — на первое место выходит не передача данных о свой­ствах товара или услуги, т. е. рациональная денотация объекта, а создание его образа, мобилизующего скорее аффективные коннотации. Именно образ приносит прибыль в современной экономике и стимулирует развитие реклам­ного бизнеса. Не за монополию на передачу сведений воюют владельцы СМИ, а за создание выгодного им или их заказчикам образа событий» [4, с. 96]. По меткому замечанию М. Мак-Люэна, сделанному еще в 60-х годах ХХ в., действительным содержанием сообщения является сам сообщающий.

Иначе говоря, одной из характерных сторон современного информацион­но-коммуникативного процесса является тенденция дистанцирования от его эпистемологической адекватности. Получается, что не в знании, а в создании привлекательных образов заключается сила современного субъекта социаль­ного действия. Оценивая данную ситуацию, А. Турен, видимо, не случайно пытается избежать терминов «информация» и «знание», когда пишет, что в постиндустриальную эру социальные конфликты (выделено нами. — А. Л.) возникают по поводу «символических благ» [9, р. 34–44].

То, что коммуникация как создание образов играет в современном обще­стве важнейшую роль, подтверждает и концепция нынешнего лидера тео­ретиков информационного общества М. Кастельса. Кастельс начинает свой труд с тезиса о переходе от капитализма к информационализму, в условиях которого успех зависит в первую очередь от способности генерировать, об­рабатывать и эффективно использовать информацию, основанную на знаниях. Однако наряду с этим утверждением анализ новых форм экономики и куль­туры вынуждает Кастельса все же опираться на понятия «коммуникационная система», «сетевое общество», «образы» и т. п. [8, р. 461].

Решение проблемы деэпистемологизации современной социальной ком­муникации, обусловливающей ее кризис и, соответственно, конфликтность, может быть найдено в ходе наметившегося когнитивно-эпистемологическо­го поворота, основанного на сопоставлении так называемой классической (репрезентативной) и социально-конструктивистской концепций знания. Согласно первой из них, знание есть ментальное представление, логико-те­оретическая репрезентация объективного мира. Вторая концепция (новый когнитивизм) акцентирует внимание на знании-представлении, где представ­ление служит выражением и субъекта, и объективного мира, являясь продук­том их отношений. Суть поворота заключается в отказе от теории знания как репрезентативного феномена и переходе к его пониманию в рамках теории социального конструктивизма. Одно из следствий данной теории связывается с тем, что истина перестает быть «чистым» аналогом эмпирической досто­верности, а конституируется, в том числе в социально и культурно значимых коммуникативных практиках. Знание в данном случае следует рассматривать как форму бесконфликтного социального дискурса.

Известный французский психолог С. Московичи показал, что когнитив­ные системы, упорядочивающие образ мира, социальны как с точки зрения своего генезиса, так и в содержательном отношении. Основные понятия, кото­рые их составляют, берут начало в повседневной межличностной коммуника­ции. Тем самым когнитивный и коммуникативный аспекты представлений не­отделимы друг от друга. Исходной идеей новой версии знания является тезис о том, что социальное «измерение» не добавляется post hoc к когнитивным моделям, а органически в них вплетено.

В отличие от постмодернизма, заменившего изучение психологических процессов (смерть автора) анализом дискурсивных практик участников линг­вистической деятельности, новейший когнитивизм (позиция С. Московичи) пытается преодолеть крайности репрезентативной и постпозитивистской (языковой игры) концепций знания. Данный подход признает относительную автономию социальной реальности и ее влияние на индивида, но в то же вре­мя внимание акцентируется на тех процессах, посредством которых психоло­гические феномены продуцируют эту реальность, оставаясь ее продуктами.

 

Литература

1. Важно, чтоб работа не прекращалась… Интервью с академиком РАН В. С. Степи­ным // Вопросы философии. 2004. № 9. С. 16–71.

2. Гегель Г. Ф. Философская пропедевтика // Работы разных лет в двух томах. М.: Мысль, 1971. Т. 2.

3. Касавин И. Т. Миграция. Креативность. Текст. Проблемы неклассической теории познания. СПб.: РХГИ, 1999. 407 с.

4. Кузнецов Д. В. Роль современных коммуникаций в формировании массового со­знания // Философия и общество. 2004. № 3. С. 96–118.

5. Овчинников Н. Ф. Знание — болевой нерв философской мысли // Вопросы фило­софии. 2001. № 1. С. 83–113.

6. Хесле В. Гении философии Нового времени. М.: Наука, 1992. 319 с.

7. Элиас Н. Общество индивидов. М., 2001. 336 с.

8. Castells M. The information age: economy, society and culture. Oxford: Blackwell, 1997. 461 p.

9. Touraine A. The waning sociological image of social life // International journal of comparative sociology. 1984. № 1–2. Vol. 25. P. 34–44.

10. Wittgenstein L. The Blue and Brown books. Oxford: Blackwell, 1978.