Е. И. Наумова КОНФЛИКТ КАК УСЛОВИЕ СТАНОВЛЕНИЯ ПОСТФОРДИСТСКОГО КАПИТАЛИЗМА

19.06.2017

 

КОНФЛИКТ КАК УСЛОВИЕ СТАНОВЛЕНИЯ ПОСТФОРДИСТСКОГО КАПИТАЛИЗМА

               

Е. И. Наумова (Санкт-Петербург) 

 

№ 1 / 2015  С. 138-146                                                                                              УДК 130.2

Статья имеет своей целью показать: как тенденция формирования ново­го типа конфликта связана с преобразованием функционирования экономиче­ской системы отношений. В статье используется методологический аппарат прагматической социологии, получившей развитие во Франции в 1980-е годы, основными представителями которой являются Люк Болтански, Эв Кьяпелло и Лоран Тевено. В центре нашего рассмотрения в ней — историческая ситуа­ция мая 1968 г., осмысленная как новая форма конфликта, повлекшая за собой существенные преобразования капитализма.

Прагматическая социология развивается через анализ конфликтов, воз­никающих на предприятиях, опираясь на практику определения справедли­вости, которую реализуют участники спора для обоснования своей позиции [2]. Конфликт и способ его разрешения в рамках прагматической социоло­гии — рассматривается в перспективе моральных обоснований, к которым прибегают конфликтующие стороны в процессе отстаивания своих позиций. Прагматическая социология в применении к анализу конфликтных ситуа­ций — позволяет проанализировать проблематику конфликта в динамической перспективе ее раскрытия и дает возможность включить в исследовательское поле моральный аспект. Конфликт — с данных методологических позиций — мыслится как практика обоснования справедливости.

Вполне целесообразно задаться вопросом: что такое практики обоснова­ния справедливости в конфликтах и как они работают? Мы можем рассмо­треть события мая 1968 г. как пик развития конфликтных ситуаций, имевших место быть в Европе в период с 1960 по 1975 г. Основной особенностью кон­фликта мая 1968 г. является то, что он воплотил в себе силу антикапитали­стических протестных движений и критических настроений в европейском обществе. Под удар были поставлены такие организации, как «Национальный совет французских предпринимателей» и интернациональная «Организация экономического сотрудничества и развития», которые всегда служили щитом для функционирования капитализма. Конфликтная ситуация мая 1968 г. име­ет свое второй особенностью то, что в ней проявили солидарность субъекты конфликта, которые обычно мыслились как представители антагонистиче­ских социальных групп: конфликт мая 1968 г. объединил в себе недовольство представителей рабочего движения (квалифицированных рабочих и рабочих средней классификации) и представителей интеллектуального сообщества (преподавателей, студентов, ученых, философов, представителей различных политических партий). Объектом конфликтной ситуации мая 1968 г. явился капитализм как система господствующего типа отношений, а именно фор­дистский тип капитализма или тейлористские условия труда. Как отмечают Болтански и Кьяпелло: «Конфликты, которыми во всем мире отмечен 1968 г., являются выражением весьма значительного повышения уровня критики, на­правленной на западные общества. Мишенью массового недовольства явля­ются формы капиталистической организации, и, в частности, функциониро­вание предприятий <…> критика эта была не только словесной, но и сопро­вождалась акциями, ведущими к серьезной дезорганизации производства» [1, с. 301]. Наш основной тезис заключается в том, что ситуация мая 1968 г. связа­на с формированием нового типа конфликта в связи с участием в нем субъек­тов, принадлежащих к антагонистическим группам, а также с формулировкой нетипичного рода требований и способов разрешения конфликтной ситуации, которые внесли важные изменения в организацию производства и изменили специфику функционирования капитализма. Конфликтная ситуация 1968 г. рассматривается Болтански и Кьяпелло в терминах критики. Протестное движение воплотило в своих требованиях два типа критики: экономическую критику капиталистической системы производства и художественную крити­ку условий организации труда. Именно художественная критика капитализма сыграла ключевую роль в преобразовании функционирования самой капита­листической системы.

В чем состоит специфика требований, выраженных в конфликте Мая 1968 г.? Как отмечают Болтански и Кьяпелло, важной особенность требо­ваний явилось то, что они стали качественно новыми. В развитии конфлик­тов 1968 г. произошел переход от количественных требований (увеличение заработной платы, сокращение рабочего дня) к качественным (радикальное преобразование условий труда). Мы полагаем, что именно качественно но­вые требования и способы их предъявления и позволяют говорить о форми­ровании нового типа конфликтной ситуации. Художественная критика ка­питализма, во многом иницированная интеллектуальной частью движения и нашедшая свое выражение в недовольстве процессом коммерциализации и бюрократизации образования, нашла поддержку и на предприятиях среди квалифицированных и неквалифицированных рабочих. Так работники пред­приятий выдвигали требования против иерархической системы организации производства (вплоть до прямого противостояния с начальством, нежеланием выполнять монотонную работу и т. п.). Как отмечают Болтански и Кьяпелло «среди самых известных конфликтов можно упомянуть протестные акции на “Радиасета” в 1967 г., “Феродо” в 1971 г., “Леклер-Фужэре” <…> “Соме- Седан”, “Батиньоле”, “Мулинексе” в 1971 г., забастовки рабочих средней ква­лификации на заводах “Рено” в Мане и Сандувиле в 1969–1972 гг., забастовки банковских служащих в 1971–1974 гг., на “Лип” в 1973 г., на “Радиотекник” в 1974 г.» [1, с. 311]. Такая волна протестов была спровоцирована чувством фрустрации, которое молодые, получившие хорошее образование специали­сты испытывали на производстве в силу нереализованности своего творче­ского потенциала и профессиональных навыков. Основываясь на ежедневных отчетах инспекторов труда Ж.-М. Клерк отмечает, что «можно говорить о по­явлении нового типа конфликтов, характеризующихся в основном тем, что они возникают внезапно, непредсказуемы в своем развитии и, следователь­но, их невозможно прогнозировать» [9, с. 332]. Важным моментом является то, что требования рабочих носили не столько экономический, сколько мо­ральный характер. В конфликтной ситуации, отстаивая свои позиции, трудя­щиеся делали акцент на моральном требовании предоставить им возможность для развития индивидуальности, креативных способностей и профессиона­лизма. Вместо усредненной заработной платы, эквивалентной количеству ча­сов, проведенных на производстве, рабочие требовали гибкого графика труда и оплаты труда в соответствии с индивидуальными способностями каждого. В этом отношении важно отметить, что базовыми понятиями в конфликтной ситуации, на которых строились способы обоснования справедливости про­тестующей стороны, были понятия свободы и независимости. Креативность, самореализация, горизонтальная система отношений на производстве, воз­можность участвовать в делах правления и распределение прибыли предпри­ятия в соответствии с активностью и профессиональными навыками рабоче­го — весь этот ряд требований был направлен не столько на улучшение эконо­мического положения, сколько на изменение статуса работника на производ­стве и необходимость создания новых договорных обязательств. Конфликты на предприятиях содержали в себе в качестве цели — выстраивание принципа меритократии на производстве. Рабочие требовали введения профсоюзного управления во главе с демократическими лидерами и независимыми рабочими группами, которые сами могут нести ответственность за выполнение работы. Необходимо отметить, что требования независимости, свободы и индивидуа­лизации условий труда в экономическом плане могут быть интерпретированы как требования защищенности рабочего на предприятии. В этом и заключа­ется парадокс разрешения конфликтной ситуации мая 1968 г. Требования не­зависимости и свободы привели к усилению контроля за каждым работником, т. е. повлекли за собой формирование новых форм контроля в соответствии с горизонтальной логикой отношений и сетевым принципом организации производства. «Меры, направленные на усиление защищенности наемных ра­ботников, подменяются мерами, направленными на усиление иерархического контроля и повышение внимания к индивидуальному «потенциалу» каждого работника. В результате резкого поворота в политике независимость была получена, так сказать, в обмен на защищенность» [1, с. 339].

Наумова Е.И.

Так, протесты мая 1968 г. могут быть рассмотрены как реализация но­вого типа конфликта, где соединились антагонистические субъекты (рабочие и интеллектуалы) с предъявлением моральных требований необходимости реализации принципа свободы и независимости в производственном процес­се. Результатом разрешения конфликта явилась «великая договорная полити­ка», проведенная в период с 1968–1973гг, когда был введен и подписан ряд договорных отношений со стороны предприятий в пользу наемных рабочих. «Великая договорная политика» привела к формированию нового типа капи­тализма — постфордистского капитализма, воплощающего в себе основной принцип — принцип гибкости. Он включает в себя следующие характеристи­ки: ненормированный рабочий день, «гибкая неделя», распределение времени отпуска на ряд месяцев, «организация завершения карьеры» и т. п. [1, с. 332]. Гибкость — это «прежде всего возможность для предприятий незамедлитель­но приспособить свой производственный аппарат, в частности, уровень заня­тости к изменениям спроса» [1, с. 345]. Ключевое изменение, произошедшее в системе капитализма, состоит в том, что труд из материального становится нематериальным. В постфордистском капитализме акцент смещается с про­изводства товаров на производство идей о товарах: появляются креативные отделы на производстве, которые занимаются продвижением и созданием имиджа предприятия и его продукции. В постфордистском капитализме труд становится нематериальным, а, следовательно, и рабочие меняют свой статус, становясь менеджерами. Менеджер воплощает в себе новый тип пролетариата, а именно, «когнитивный пролетариат» (от англ. cognition — познавать), ко­торый продает знания, умение, креативность. Таким образом формируется новый типа капитализма, обладающий мобильностью, гибкостью, сетевым принципом организации, воплощающий в себе новый корпоративный дух.

Так мы видим, что конфликты мая 1968 представляли своим объектом критику капитализма, однако результатом выхода из этих конфликтов оказа­лось усовершенствование капиталистической системы, открылась возмож­ность для формирования новых более эффективных способов его функциони­рования. Итогом разрешения конфликта мая 1968 года является формирова­ние консенсуса по поводу принятия принципа гибкости в качестве основного в новом трудовом законодательстве, что благоприятствует приходу к вла­сти социалистов и появлению в государственном аппарате новых экспертов по экономике.

Художественная критика со стороны интеллигенции, политиков и ученых была переведена в новое русло: «В 1981–1983 гг. на официальные посты в государственном аппарате и местной администрации пришли активисты из рядов левых и крайних левых партий, профсоюзные деятели-самоуч­ки, а также целая когорта выпускников университетов и Высших школ <…> Будучи теперь при «делах», приблизившись к политической власти, левые экс­перты быстро обогатили свою политическую культуру, согласившись с <…> императивом гибкости» [1, с. 349–350].

Можно зафиксировать следующие парадоксы консенсуального решения конфликта мая 1968 г.:

1. Борьба против капитализма обернулась его усовершенствованием. Критика как метод предъявления требований в конфликтной ситуации — была инкорпорирована системой капитализма и способствовала формирова­нию постфордистского капитализма.

2. Моральные требования свободы и независимости субъектов конфликта были удовлетворены таким образом, что капиталистическая система стала во­площать в себе формы непрямого (горизонтального) контроля, эксплуатации и насилия.

3. Требования свободного графика и независимости на производстве при­вели к феномену «прекаризации» (от англ. precarious — хрупкий) жизни [8]. Гибкий график, временная занятость, отсутствие привязки к постоянному ра­бочему месту, фрилансерство одновременно с видимостью свободы создают ощущение «хрупкости» жизни, т. е. неустойчивого положения в обществе, нестабильность дохода, социальной незащищенности. Такой незащищенный класс работников получил название прекариат. В работах постоператистов он осмысляется через понятие «множества» [3; 6].

4. Появляется феномен «культурного» капитализма или гипер-капитализма [11], когда экономическая модель отношений выходит за рамки производствен­ного процесса и захватывает культуру, повседневную жизнь, оказывает влияние на психику человека. Когнитивный [7], коммуникативный капитализм [10] об­ладает очень мощным включающим потенциалом, он начинает функциониро­вать как идеология, которая работает на необходимость интеграции всех членов общества в капиталистический процесс. Моральным обоснованием необходи­мости включения каждого в капитализм является обещание свободы, которая оборачивается еще более изощренными формами эксплуатации и насилия.

5. Представители левого политического движения получили власть и ста­ли частью новых экономических элит [1, с. 352–353].

Е.И. Наумова

Как нам представляется немаловажным последствием преодоления кон­фликта мая 1968 г. является размывание четкой классовой дифференциации, которая имела место быть в индустриальном капитализме фордистского типа. Как отмечает Гай Стэндинг со ссылкой на Андре Горца, в современном капи­тализме можно говорить о конце «рабочего класса». Стендинг говорит так­же о том, что необходимо вырабатывать новый словарь, который бы более адекватно отражал отношения классов в условиях глобального капитализма в XXI в. Этот экономист отмечает, что при сохранении условного разделения на два противоборствующих класса, можно выделить группы, которые наи­более четко отражают современные капиталистические реалии:

На самом верху экономической пирамиды находятся представители «эли­ты», состоящие «из небольшого числа невероятно богатых граждан мира, заправляющих вселенной, у них на счетах миллиарды долларов, их имена в списке «Форбс», а также среди великих и заслуженных, они способны повлиять на любое правительство и делать широкие филантропические жесты» [5, с. 21].

Следующая ступень представлена группой, именуемой «салариат» (от англ. salary — зарплата). Это работники со стабильной трудовой занятостью, га­рантированными пенсиями, оплаченными отпусками и корпоративными пособиями, которые субсидируются государством. «Салариат сосредото­чен в крупных корпорациях, правительственных учреждениях и в органах государственного управления, включая гражданскую службу» [5, с. 21].

Намуова Е.И.

На том же уровне, что и салариат, находится группа «квалифицированных кадров» или profitans. Данный английский термин происходит из соединения

двух слов: professional (профессионал) и technician (технический специа­лист») [5, с. 21]. Эта группа лиц обладает особыми навыками, умеет себя гра­мотно продать и работать как консультанты или независимые специалисты.

• На следующей ступени по уровню дохода находится стремительно умень­шающийся в численности «рабочий класс», связанный непосредственно с материальным трудом.

• На самой низшей ступени по уровню заработной платы и социальной за­щищенности находятся представители прекариата (от англ. precarious — хрупкий). Как отмечает Стэндинг, у прекариата есть классовые харак­теристики: это люди, «пользующиеся минимальными доверительными связями с капиталом или государством <…> не имеют никаких отноше­ний общественного договора, обеспечивающего гарантии труда» [5, с. 23]. Прекариат — самая незащищенная, многочисленная и «урезанная в стату­се» [5, с. 23] группа в современной системе капитализма. Стэндинг отме­чает, что для обозначения прекариата также подходит понятие «резидент»: «это тот, кто по той или иной причине имеет меньше прав по сравнению с гражданином» [5, с. 31]. Понятие резидента включает в себя следующие группы лиц: мигранты, криминализированная беднота, люди, живущие на пособие, временные работники без перспективы карьерного роста, сотрудники «колл-центров» и т. п. Подобного рода резиденты обрета­ют специфический опыт нестабильного существования и жизни одним днем. Экзистенциалами жизни прекариата являются «недовольство, ано­мия (утрата ориентиров), беспокойство и отчуждение» [5, С.41]. Такого рода переживания связаны с тем, что люди, представляющие прекариат, прекрасно понимают обреченность своего положения, как экономическо­го, так и статусного. Вынужденные постоянно менять работу, переходя из одной организации в другую, претерпевая дискриминацию и отсут­ствие профессионального роста и развития, прекариат «зависает где-то между сильнейшей самоэксплуатацией и свободой» [5, с. 42]. При всем том, что культура потребления и развлечений, а также общее настроение в обществе диктуют им необходимость «мыслить позитивно» и «быть счастливыми».

Важным моментом прекаризации сферы труда является «фиктивная под­вижность профессиональной структуры населения, символом которой стал постмодернистский феномен «громких названий» <…> когда абсолютно бес­перспективную унылую должность называют как-нибудь очень заманчиво» [5, с. 38]. Так, по данным Американской профессиональной организации, которая носит название «Международная ассоциация административных работников», в ее структуре насчитывается более 50 профессий: «“координатор приемной”, “специалист по электронной документации”, “служащий по распространению медийных изданий” (т. е. разносчик газет), “ответственный за сбор вторично­го сырья” (выбрасывающий мусор из корзины), “консультант по санитарии”» [5, с. 38].

Журнал The Economist, по замечанию Стэндинга, объясняет это явление как рецессию после капиталистического кризиса 2008 г., когда появилась не­обходимость привлекать рабочую силу на старые места с новыми названиями для прикрытия уязвимого положения трудящихся звучными титулами. Данная тенденция является отражением «роста прекариата, при котором надуманные символы профессиональной мобильности и личного развития маскируют унылую ничтожность самой работы» [5, с. 38].

Близкую точку зрения относительно тенденций развития производства и экономики после выхода Америки из Великой Депрессии высказывает ан­глийский антрополог Дэвид Грэбер. Он отмечает, что усилившаяся техниза­ция производства, по мысли Кейнса, должна была привести к появлению сво­бодного времени у человека для того, чтобы он смог заниматься хобби и само­развитием, тогда как на самом деле «технологии были использованы для того, чтобы заставить нас работать еще больше» [4, с. 150]. Грэбер также считает, что характерной чертой развития капитализма после 1960-х годов становится формирование феномена «бесполезных работ». По замечанию Грэбера, «чис­ленность работников, занятых в промышленности, сельском хозяйстве <…> резко снижалась. Одновременно число “менеджеров, клерков, специалистов и работников сферы продаж и услуг” утроилось с одной до трех четвертей от общего числа “занятых”» [4, с. 151]. К сфере услуг добавляется разрос­шийся административный сектор, сфера телемаркетинга и финансовых услуг, управление образованием и здравоохранением, сферы общественных отно­шений. Весь этот перечень нового типа занятости Грэбер называет «феноме­ном бесполезных работ», когда люди работают по 40–50 часов в неделю, а из них эффективными являются только 15 часов, «так как все остальное время они заняты посещением мотивирующих семинаров, обновлением своих стра­ничек в Контакте и скачиванием сериалов» [4, с. 152].

Дело в том, что люди, работающие на подобного рода работах, понимают бесполезность и бессмысленность своей деятельности. Как отмечает Грэбер, наблюдается глобальная тенденция, указывающая на то, что, чем более явно выражена польза от работы какого-либо человека для общества (врач, учитель, музыкант), тем меньше ему платят. Грэбер указывает на то, что феномен беспо­лезных работ выражает парадокс развития современного капитализма: на про­изводстве находится огромное число служащих, которым платят зарплату за ничегонеделание, что противоречит экономическому закону максимизации прибыли. Зачем капитализм тратит деньги на работников, в которых нет необ­ходимости? Мыслитель находит один ответ: современный глобальном капита­лизм устроен так, что имитативные формы занятости являются средством сдер­живания недовольства и протестных настроений, которые могли бы возникнуть в обществе (подобных маю 1968), будь у людей свободное время.

Можно заключить, что в период 1960–1975-х годов, пик которого отмеча­ется в мае 1968 г., можно наблюдать формирование новых типов конфликтов, где в качестве субъектов выступали представители антагонистических соци­альных групп, выдвигавшие моральные требования в отношении изменений условий труда, которые в качестве обоснования справедливости своей пози­ции использовали понятия свободы и независимости. Разрешение конфликтов имело результатом консенсус в отношении принципа гибкости как базового в новом трудовом законодательстве. Это принцип лег в основу функциониро­вания нового типа капитализма — постфордистского капитализма. В ситу­ации изменения условий труда начал формироваться новый класс, разбиваю­щий привычную дихотомию капиталист-рабочий, который получил название прекариат. Прекариат связан с переживанием «хрупкости жизни» и фе­номеном «бесполезных работ».

 

Литература

  1. Болтански Л., Кьяпелло Э. «Новый дух капитализма», М.: НЛО, 2011. 974 с.
  2. Болтански Л., Тевено Л. Критика и обоснование справедливости. Очерки социо­логии градов. М.: Наука, 2012. 572 с.
  3. Вирно П. Грамматика множества. К анализу форм современной жизни. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013. 174 с.
  4. Грэбер Д. Фрагменты анархистской антропологии. «О феномене бесполезных ра­бот». М.: Радикальная теория и практика, 2012. С. 150–156.
  5. Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. 326 с.
  6. Хардт М., Негри А. Множество. Война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006. 508 с.
  7. Boutang Y.-M. Cognitive capitalism. Polity Press, 2011. 200 p.
  8. Butler J. Frames of war. When Is Life Grievable? London; New York: Verso, 2009. 193 p.
  9. Clerc J.-M. Les conflicts sociaux en France en 1970 et 1971 // Droit social. 1973. № 1. P. 19–29.
  10. Dean J. Democracy and Other Neoliberal Fantasies: Communicative Capitalism and Left Politics. Durham, North Carolina: Duke University Press, 2009. 175 p.
  11. Rifkin J. The Age of Access. New York: J. P. Tarcher, 2001. 313 p.